— Но ты стала какая-то... другая! — воскликнула Никки, лихо помахивая бокалом с мартини.

Волосы у нее были ярко-золотые, высокая грудь вонзалась в сознание, словно трубный глас. Синими, уже слегка остекленевшими глазами она изучала Сару — пристально, с интересом, словно врач, ставящий диагноз.— Да ты вся какая-то новая!

— Просто только что из чистки, если ты имеешь в виду платье. А как Фред?

Вдруг Никки понизила голос.

— Я тоже переменилась,— объявила она с грустью.— Все уверяют, что у меня стал тревожный, затравленный взгляд.

Сара рассмеялась:

— А ты по-прежнему никого не слушаешь, кроме себя,— изумительная способность!

— Вот еще, слушать кого-то на званых вечерах! По-моему, и пытаться не стоит. Это было бы так утомительно! А ты заметила?

— Заметила — что?

— Перемену во мне. В моем взгляде.

Посмотрев на ее безмятежное красивое лицо, в сорок лет совсем не тронутое морщинами, Сара с внезапным раздражением бросила:

— Да что там, Никки! Если взгляд у тебя и бывает тревожный, так только при мысли о минувшей ночи.

— Ого! — задумчиво проговорила Никки.— Не очень-то ты любезна. Знаешь, Сар, язык твой — враг твой. Мне-то, в общем, все равно, но ты его лучше попридержи — для своей же пользы, если только ты поняла, что я имею в виду.

— Да, поняла. Но ты сама знаешь, язык не всегда нас слушается: проявляет излишнюю самостоятельность.

Сара взглянула на Чивера — тот беспокойно озирался по сторонам.

— Никки,— вставил он поспешно.— Кто это, вон тот высокий, в генеральской форме? Даже фамилии его не припомню.

Но Никки только небрежно улыбнулась в ответ и снова обратилась к Саре:

— Правда, люди вроде Керка и Джерри считают тебя страшно умной, и ты должна все время тянуться, чтобы не уронить марку. Бедняга Том тоже так считал, но могу поручиться: любому мужчине просто тошно слушать с утра до вечера умные разговоры.